Григорий Хубулава. Русский социализм и христианство

Григорий Хубулава

Русский социализм и христианство

3160234_original-d0bad0bed0bfd0b8d18f.jpg


Презентация: Русский социализм и христианство


Метафизическая сущность русской социал-демократии сосредоточена в требовании Ивана Карамазова: «Требую царства справедливости здесь и немедля и не желаю ждать, когда в царствии небесном мать убитого сына обнимется с его убийцей»[1]. Заметьте, если социал-демократия западная, опираясь на веру эпохи просвещения во всепобеждающую силу рацио, ищет в социально-политических преобразованиях идеалов справедливости для отдельного социума по принципу свобода, равенство, братство, то русский либерализм требует ни больше, ни меньше, наступления всемирного царства справедливости, создания царствия Божия собственным усилием вне участия Божьей Воли. Русская идея революции со свойственным русскому мышлению размахом космизма имеет религиозную коннотацию.

Наша социально-философская мысль последней трети XIX века, подобно идеям эпохи Возрождения, обожествляет человека как такового, полагая его основанием, якобы присущий нам лишь в силу нашей человечности «нравственный закон», призывающий нас представлять любой наш поступок как всеобщую норму поведения. Светские русские мыслители видят во Христе не более, чем «символ гуманистического нравственного идеала» (Добролюбов) и «идейного провозвестника ценностей подлинного социализма» (Белинский). Примечательно, что ориентируются они при этом не на «принцип общественного договора, ставящий свободу бесправного большинства выше свободы немногих благоденствующих» (Руссо), а  именно на Христа, которого Чернышевский считает «первым революционером древнего мира, освободившим массы от рабства кесарю и священникам».

Несмотря на то, что, по мнению Достоевского, видеть в Спасителе исключительно воплощение светского идеала, оправдывающего необходимость революции, значит «ругать Христа», и вопреки тому, что сам писатель, как позднее Бердяев и отец Сергий Булгаков от мечты о социализме пришёл к глубокому пониманию христианства, автор «Братьев Карамазовых» видел монаха Алешу, утратившего веру, фанатичным бомбистом-народовольцем.

Вероятно, такая качественная трансформация была бы возможна, в том числе и потому, что в русском обществе конца XIX-начала ХХ века, где светская власть, постепенно теряя контроль над сложившейся политической ситуацией, сняла с себя всякую ответственность за неразрешимые противоречия между высшим и низшим сословием, усугубленные необходимостью политических и социальных реформ и крайне обострившиеся в условиях зарождения крупного капитала, общество, по словам историка Николя Верта, оказалось в ситуации, когда изменение положения дел виделось многим в бунте фанатичных одиночек против социального, политического и клирикального бездействия.

Возможно, поэтому антиклирикальный бунт русских революционеров был обусловлен не столько возмущением единодушию светской и церковной власти, сколько превращением церкви Христовой в статичный социально-политический институт.

Проповедь и воплощение действенной любви к ближнему, существующей вне социальных и иных различий,  превратилось в формальное следование обряду и традиции.

Восстание против этой традиции, стоившее церкви многих жертв и многих лет террора и преследования, представлялось идеологам и творцам революции «новым изгнанием менял из храма и утверждением храма равенства»[2] (Бердяев). 

Революционеров настраивает против церкви даже не её единение с властью и не её богатство, а лицемерие духовенства, не отвечающего надеждам «жаждущих правды» (Мф. 5:4)

Религиозно-гуманистический пафос события революции, воспринятого многими как Страшный суд и преображение одновременно, простирался далеко за пределы исторических и социальных преобразований. Недаром, революция ставила перед собой задачу создания нового типа человека, а принцип «общественное выше личного» и призыв: «кто был ничем, тот станет всем» косвенно наследовал евангельским истинам: «Кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугой» (Мф. 20:26) и «последние станут первыми» (Мф. 19: 30).

Тем не менее, я хотел бы предостеречь себя и вас от соблазна мистифицировать природу социализма, поскольку в её основе, как и в основе христианской этики, лежит реализм и даже прагматизм.

В XX веке на заре социологии бытовало мнение, согласно которому общество устроено по принципу «социальных слоёв» или страт, представители которых, в соответствии с собственными способностями, отвечающими запросам социума, имеют возможность перемещаться от страты к страте – из слоя в слой. Когда возможности члена общества теряют актуальность по причине его возраста, образа жизни или пренебрежения запросами общества с его стороны, такой участник социума рискует упасть в его низшие слои.

Эту теорию отца отечественной социологии Питирима Сорокина[3] подкорректировали идеологи социализма. Они одними из первых определили структуру общества как собрание классов, статус которых, как и положение их членов определяет возможность владения имуществом и продуктами существующего в социуме материального и нематериального производства.

Проще говоря, если раньше, являясь королём Артуром, я имел право владеть Экскалибуром, теперь, если моё богатство позволяет мне приобрести Экскалибур, я являюсь королём Артуром. Королём, охраняющим имущество, наделившее меня статусом от «низшего класса», обладающего правом владения моим имуществом, в силу того, что не я, а именно представители  «низшего класса» являются истинными создателями моего имущества.   

Жизнь в обществе потребления, где бытие определяется возможностью обладать материальными благами, дающими самость, а слова «есть» и «быть» прямо связаны с глаголом «иметь» (сравните русское «у меня есть» с английским «I have» – «я имею»), аллегорически изобразил писатель Николай Носов в сказке «Незнайка на луне». 

«Толстым» собственникам на луне доступны салоны красоты и целебный воздух, в то время, как неимущие, работающие в них «так себе коротышки», обеспечивая комфорт «толстых», вынуждены довольствоваться подачками и специальной прессой: «газетой для худых» и «газетой для дураков»[4].

Говоря о классовой теории развития общества, невозможно обойти стороной то обстоятельство, что вклад Маркса в европейскую философскую мысль далеко не ограничивается попыткой объяснить имущественными отношениями большинство социально-политических, исторических и культурных процессов. Вопросы производства и собственности, поднятые им, действительно в значительной степени объясняют причины узловых событий истории и культуры, в которых человек, так или иначе, является заложником понятия «собственность», поскольку взаимоотношения владеющего и лишенного права владения наглядно отражают природу множества открытий и конфликтов. Но не менее важно и то, что конфликт имущего и могущего иметь является ещё и одним из основных этических конфликтов, присущих природе человека, и отражающихся не только в социальной, но и в личностной и даже чувственной плоскости, делающей идею противостояния классов не просто узко социально-политической, но общечеловеческой антропологической проблемой.   

Объявив основным способом изменения социальных условий классовую борьбу, социализм фактически пытается создать мир равных возможностей, в котором и материальное и нематериальное имущество принадлежит производящим его членам общества и распределяется по принципу возможностей и потребностей. Как ни странно, подобное новое общество уже существовало в первых христианских общинах, жители которых следовали завету Спасителя: «Не собирайте сокровищ ваших на земле» (Мф. 6:19). Собственность первых христиан принадлежала не основателям общины – апостолам, не их ученикам и не кесарю, но была равно распределена по слову апостола Павла между «сердцами нашими, отданными друг другу в любви христовой» (1 Кор. 9:9-10). Исполняя эту заповедь, каждый из членов общины трудился для другого, исходя из слов «во что поставлен и чем умеешь, тем и служи» (Деян. 7:4).

Революционный пафос, в отличие от принципов христианской общины, провозглашавший своей движущей силой не любовь к ближнему, а «перманентную борьбу за победу угнетаемого класса» (Ленин), руководствуется в этой борьбе принципом: «нравственно всё, что служит интересам революции» (Троцкий). При этом русский социализм сохраняет пусть и значительно искажённые черты апостольского духа.

Как иначе объяснить то, что отряд бывших каторжных в поэме Блока «Двенадцать» венчает Христос, пришедший на помощь « не здоровым, но больным»? (Мф.9:12). Что ещё, как не дух любви объясняет жертву главного героя советского фильма «Коммунист»[5]? Герой в исполнении Евгения Урбанского ценой собственной жизни восстанавливает разрушенный мост через реку, словно молитву, повторяя слова: «Людям там нужен хлеб».

Вне духа самоотречённой любви обессмысливается и монолог героя романа Николая Островского Павки Корчагина, дословно памятный каждому советскому школьнику: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества»[6].

Смею предположить,  что речь в этом монологе идёт не столько о физической жизни, сколько о жизни, как концентрированном выражении человеческой воли.

Наконец, вообразите себе, что эти строки «Марша энтузиастов» исполняют не комсомольцы, а первые христиане, отдававшие свои жизни за веру в римском Колизее.

Нам нет преград ни в море, ни на суше,

Нам не страшны, ни льды, ни облака.

Пламя души своей, знамя страны своей

Мы пронесем через миры и века[7].

Если забыть о том, что страна христиан находится за пределами зримого мира, то сверхчеловеческий энтузиазм людей, стремившихся создать на земле «царство мира и справедливости» собственными руками, не опираясь на Волю Божью, становится понятен и обретает воистину всечеловеческий, метафизический масштаб.

     Объединяющим началом христианства и социализма, прежде всего, явилась сама мысль о том, что возможность и даже необходимость существования человека должна быть направлена не на себя, а на другого. Говоря иначе, бытие человека и для христиан и для социалистов определяется не тем, сколько он имеет, а тем, сколько он создаёт и отдаёт.

А вот существенное различие между христианством и идеями социализма состоит в том, что, с точки зрения социалистов, победа такого бескорыстного творческого начала в человеке возникает через упразднение частной собственности, регулируемое социальное влияние на личность и смену исторической формации. Социализм убеждён, что для пробуждения человека ему необходим лишь естественный внутренний толчок, разумеется, при условии устранения социальных препятствий, существующих для этого пробуждения в обществе потребления.

Коммунистическая идея, по словам Бердяева, является «усилием по отмирному воплощению христианских ценностей», которые всё-таки «неотмирны по своей сути».

Поэтому христианство, в отличие от социализма, изначально считает возможность преображения человека лежащей вне пределов общественных отношений, не отрицая при этом их влияния на человеческую природу.

Преображение человека достигается не сменой условий его существования или изменением историко-политической ситуации, не волевым усилием и не взаимодействием с коллективом, но только со-Бытием с Богом, пробуждающим и утверждающим истинную суть человеческого.

Чудо любви сбывается не как следование положительному примеру или акт насильственного принуждения, но как прикосновение самой Любви к человеческому сердцу. Прикосновение, не зависящее ни от каких внешних обстоятельств.

Без него человеку не под силу справиться с его стремлением ставить собственное Я во главу угла. Со стремлением, пробуждающим человеческую склонность к обладанию, лжи, насилию.

Поэтому попытки воплощения «неотмирных идей и ценностей» «отмирным путём» всегда приводят к появлению «тучных элит» (Н.А. Бердяев), в итоге превращающих саму идею нового человека и нового мира в голый лозунг, прикрываясь которым эти элиты, как и элиты прежние, продолжают увлечённо заниматься устроением личного благополучия «безо всякой оглядки на общество и преданную ими идею, во имя которой другие жертвуют жизнью».

Разумеется, предостережение Бердяева о «тучных элитах» касается не только общества в целом, но и Церкви, как социального института, где собственные элиты также часто повинны в том, что подменяют служение и следование Закону Божию соблюдением личных интересов или политическими интригами. Однако, метафизический феномен церкви, как единства верующих, объединенных любовью, и присутствие «Духа Любви между ними, Благодати Духа Святого» (2 Кор. 2:6) не позволяет церкви земной, со всеми присущими ей недугами и несовершенствами, погибнуть и упраздниться окончательно.

Итак, русский социализм, стремясь социально-политическими методами к воплощению идеалов, воспринятых им у христианства, ставит перед человеком задачу глобального преобразования мира и самой человеческой сути, полагая при этом ключ к этому изменению в смене общественного строя и связанной с этим смене ценностей. Именно этой кажущейся простотой и подлинной глобальностью, а также ставкой исключительно на человеческое усилие и волю он привлекателен и сегодня.

[1] Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы: М.,: Дрофа: Вече, 2002. – 910, [1] с.; 22

[2] Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. – Париж: YMCA-press, Cop. 1955. – 157, [2] с.

[3] Сорокин П.А. Система социологии. – М.: Астрель, 2008. – 1003 с.

[4] Носов Н.Н. Незнайка на Луне. – М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. – 574, [1] с.

[5] https://www.kinopoisk.ru/film/kommunist-1957-44882/

[6] Островский Н.А. Как закалялась сталь : Роман : В 2-х ч.. – Пятигорск : Севкавгиз, 1935. – 410, [2] с.

[7] http://sovmusic.ru/text.php?fname=enthusi2


Автор: Григорий Хубулава

Хубулава Григорий Геннадьевич (1982 г. р.)

Научный сотрудник учебно-методического отдела ФГБУ «НИДОИ им Г. И. Турнера». В 2005г. окончил философский факультет СПбГУ. Доктор философских наук (2008г. «Когнитивно-коммуникативный аспект поэтического творчества» – 09.00.01 – онтология и теория познания. 2017 г. «Философско-антропологический анализ взаимоотношений врача и пациента» – 90.00.13 – философская антропология, философия культуры).

Автор двух монографий:

1. Хубулава Г. Г. Когнитивный аспект поэтического текста / Г. Г. Хубулава // LAP AMBERT Academic publishing GmbH & Co. KG Saarbrucken. — 2010. — С. 217.

2. Хубулава Г. Г. Взаимоотношения врача и пациента. Культурологический подход / Г. Г. Хубулава. — СПб.: Наука, 2016. — 198 с. — 12,5 п.л) и более сорока статей.

Сфера научных интересов: философия языка, литературоведение, искусствоведение, теология, неотомизм, семиотика, философская антропология, этика, история мировой культуры.

12369206_1115013935175693_1096850707380642154_n.jpg


 

Напишіть відгук

Заповніть поля нижче або авторизуйтесь клікнувши по іконці

Лого WordPress.com

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис WordPress.com. Log Out /  Змінити )

Google photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Google. Log Out /  Змінити )

Twitter picture

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Twitter. Log Out /  Змінити )

Facebook photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Facebook. Log Out /  Змінити )

З’єднання з %s