Михаил Назаренко. За пределами ведомых нам полей. 17. Что-то кончается, что-то начинается (2007) [Дж. Б. Кейбелл, Дж. Р. Р. Толкин]

Михаил Назаренко

За пределами ведомых нам полей

17. Что-то кончается, что-то начинается (2007)

[Дж. Б. Кейбелл, Дж. Р. Р. Толкин]

Це зображення має порожній атрибут alt; це ім'я файлу d093d180d0b5d0b3-d0b8-d0a2d0b8d0bc-d0a5d0b8d0bbd18cd0b4d0b5d0b1d180d0b0d0bdd0b4d182.jpg

Уснула под бантийским дубом стража,

А шепот ветерка

Уже крадется, душу будоража:

Заря недалека!

Редьярд Киплинг.

«Последняя ода»

(пер. Р. Дубровкина).

Вечер второго августа 1914 года был душен и тревожен: перед бурей стояло затишье. Современники назовут этот месяц «самым страшным августом во всей истории человечества», не ведая, что ждет Землю в 1939 и 1945 годах.

На сассекском холме возле маленького «форда» стояли два джентльмена. Они не без труда связали немецкого шпиона и теперь беседовали – разумеется, о погоде.

– Скоро подует восточный ветер, Уотсон.

– Не думаю, Холмс. Очень тепло.

– Эх, старина Уотсон! В этом переменчивом веке вы один не меняетесь. Да, скоро поднимется такой восточный ветер, какой никогда еще не дул на Англию. Холодный, колючий ветер, Уотсон, и, может, многие из нас погибнут от его ледяного дыхания. Но все же он будет ниспослан Богом, и когда буря утихнет, страна под солнечным небом станет чище, лучше, сильнее [1].

Четырехлетняя бойня подвела черту под целой эпохой европейской, да и мировой истории; но если даже в день ее окончания премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж заявил, что «пришел конец всем войнам», – кто, кроме проницательного детектива, мог вообразить грядущее, когда все только начиналось?

Предупреждения, несомненно, были: с декабря 1913 года в журнале «Инглиш ревью» печатался роман мистера Уэллса «Освобожденный мир». Войну автор отнес на полвека вперед, но главную тенденцию уловил безошибочно: средства разрушения опережают и будут опережать средства защиты. С точностью до года предсказав открытие управляемой ядерной реакции и создание промышленных реакторов, Уэллс описал войну с применением атомных бомб и гибель прогнившей цивилизации, не ведающей, что творит.

Но даже без супероружия, изобретенного через тридцать лет, опыт Великой войны оказался настолько новым и шокирующим, что осмыслить его можно было только с помощью легенд и мифов, ставших на время явью [2]. Рассказывали о распятом канадском солдате; о дикарях с Ничейной Земли – дезертирах с обеих сторон; отступая от Монса в августе 1914-го, британские солдаты видели ангела с пламенным мечом, скакавшего на белом коне. Вскоре количество ангелов возросло до трех, а газета «Ивнинг ньюс» напечатала рассказ Артура Мейчена о том, как Св.Георгий привел на бой лучников, сражавшихся пять веков назад при Азенкуре, и те разгромили германскую орду; вскоре достоверность этого события перестали подвергать сомнению. А вот рождественское перемирие 1914 года действительно было: солдаты пели праздничные песни, обменивались с противником шоколадом, сигарами, виски и джемом, фотографиями своих близких; даже играли в футбол. Британское командование поклялось, что такое не повторится, и год спустя приурочило к Рождеству бомбардировки.

Сигнальные ракеты – «огни Вери», названные так в честь американского изобретателя, – были тут же переименованы солдатами в «огни фейри»; газетчики изощрялись, называя невиданную прежде технику – танки! – «ихтиозаврами», «мастодонтами», «левиафанами», «бармаглотами», «снарками» и даже «буджумами». Немецким солдатам (если верить «Таймс») казалось, что танками движет некая сверхъестественная сила, а то и сам дьявол. Менее суеверный английский корреспондент, следивший за битвой на Сомме, писал о том, что танки словно вышли «из военных сказок (fairy-tales of war) Г.Дж.Уэллса». Еще бы: ведь великий фантаст за одиннадцать лет до войны описал «земные броненосцы» в одноименном рассказе.

И еще один весьма показательный пример. В 1919 году, вернувшись в Оксфорд с войны, Роберт Грейвс – в будущем замечательный поэт, романист и мифограф – разговорился с преподавателем англосаксонского языка, который отзывался о своем предмете с разочарованием, чуть ли не с презрением: едва ли хоть одна строка древней поэзии сохранила литературную ценность. Грейвс не согласился. «Я думал о том, как Беовульф лежал, завернутый в одеяло, среди взвода пьяных танов, расквартированных на Готланде; о том, как Юдифь отправилась на променад в штабную палатку Олоферна; о том, как под Брунанбургом дрались штыками и свинчатками, – всё это для многих из нас оказалось куда ближе, чем атмосфера гостиных и охотничьих парков XVIII века» («Прощание со всем этим», 1929) [3].

Беовульф, сражающийся с великанами и драконом, внезапно стал современником: он тоже был обречен на поражение.

Не только реальность превращалась в миф, но и наоборот. В сказании, которое Толкин напишет, едва вырвавшись из окопов при Сомме, к стенам эльфийского града Гондолин подступит «полчище чудищ, каких до тех пор не было видно, и не появится вновь до самого Великого Конца» [4]: это драконы, железные, медные и бронзовые, чей жар пополняют огненные источники; огромные змеи способны переползать любые препятствия, и во чреве их сидят орки.

А в 1921 году американский писатель Джеймс Брэнч Кэбелл [5] опубликовал роман «Земляные фигуры», где поведал, среди прочего, о том, как в XIII веке граф Мануэль освобождал вымышленную страну Пуатем от власти норманнов.

«…Как указывал Мануэль, это была борьба, какой свет еще не видывал, борьба за мирное детство. Никогда еще, как он выражался, не велось войны ради того, чтобы покончить с войной навсегда и гарантировать прочный мир, и никогда люди не сражались за столь славное дело. И на всех эти возвышенные мысли оказывали благоприятное воздействие…

Так что сражения продолжались всю весну, и в Пуатеме они казались очень важными и беспримерными, какой война обычно видится людям, участвующим в ней: тысячи мужчин были убиты, к огорчению их матерей и возлюбленных, а весьма часто и жен.

И хотя в этой весьма героической войне напоказ выставлялись все разновидности высшего нравственного начала, а с обеих сторон раздавалась самые звучные выражения, события не привели ни к исправлению, ни к гибели человечества. А после завершения убийств и всеобщего разорения мир продолжал существовать во многом так же, как делал это после всех остальных войн: со смутным представлением о том, что безо всякой выгоды были потрачены время и силы, и убеждением, что бесчестно об этом говорить» [6].

Да, война проникла и в фэнтези – и не абстрактная «война вообще», а именно эта, Великая, положившая Конец Всем Войнам. Более того, не будет преувеличением сказать, что год ее начала породил современную фэнтези – основные ее направления: историческое, авантюрное, юмористическое, героическое и эпическое.

Мир разрушался на глазах; его собирали заново и по-новому.

Годы войны были не самым подходящим временем для «чистого искусства», но именно в конце 1910-х годов оформился фэнтезийный цикл, ставший едва ли не самым ярким воплощением этой доктрины. «Безукоризненно писать о прекрасных событиях, которые жизнь нам не предлагает», – так определил свое кредо Джеймс Брэнч Кэбелл именно в 1914 году. Чрезвычайно популярный автор начала прошлого века Г. Л. Менкен заметил: «Стать первоклассным писателем – единственная цель Кэбелла, и к ней, полагаю, он подошел ближе, чем любой американец нашего времени». Даже язвительный Марк Твен назвал ранний сборник Кэбелла «Рыцарство» «шедевром», «чудесно написанной книгой»; а Синклер Льюис, получая в 1930 году Нобелевскую премию, упомянул Кэбелла в числе тех, кто ее достоин, но вряд ли получит – из-за своей «фантастической злонамеренности». О ней речь впереди.

Судьба эстета из штата Виргиния более всего напоминает судьбу эстета ирландского – лорда Дансени: это, кажется, последние писатели ХХ века, завоевавшие высокую репутацию именно как фантасты. Оба, когда литературная ситуация изменилась, пришлись не ко двору; и Дансени, и Кэбелл стали полузабытыми классиками, причем американец – уже при жизни своей.

Кэбелл принадлежал к уважаемому виргинскому роду, и неудивительно, что в числе его книг – серьезные исследования по генеалогии, которые отзовутся в его фантастической прозе. Он получил известность в 1900-е годы, чередуя иронические романы о вымышленном городке Личфилде, в котором без труда узнается его родной Ричмонд (начиная с «Тени орла», 1904), и не менее ироничные циклы новелл, действие которых происходит в Европе XIII-XVIII веков («Линия любви», 1905; «Галантность», 1907; «Рыцарство», 1909; «Урочный час», 1916). В «Галантности» вскользь упоминалась расположенная на юге Франции страна Пуатем (гибрид Пуатье и Ангулема), а действие повести «Душа Мелиценты» («Domnei», 1913) отчасти в ней происходило, – но время славы Пуатема еще не пришло.

Новый замысел, как обычно бывает, пришел неожиданно – и видоизменился до неузнаваемости. Цикл новелл о приключениях в сфере оккультного преобразился в роман, где правит мистика совсем иного рода: мистика литературы. В конце 1914 года книга, получившая название «Во плоти», была окончена, в январе 1915 отправилась в издательство… где ее и отверг молодой Синклер Льюис, через несколько лет жестоко себя за это коривший. Выслушав критику (роман-де слишком оторван от жизни) Кэбелл переработал книгу, усилив пресловутую «оторванность» и с удовольствием вставив главу об издательских мучениях героя, писателя Феликса Кеннастона.

Роман, в итоге получивший название «Соль шутки: Комедия уверток», был опубликован в 1917 году и стал связующим звеном между двумя направлениями кэбелловской прозы – современным и, условно говоря, романтическим. Именно эта книга оказалась краеугольным камнем одного из сложнейших по замыслу и конструкции произведений фэнтези – «Биографией жизни Мануэля» в двадцати трех частях (Кэбелл настаивал на том, что «Биография» – единый роман, хотя и многосоставный). Именно «Соль шутки» позволила выстроить повествование, которое охватывает период с начала XIII по начало XX века: далее Кэбелл заполнял пропущенные ячейки огромной таблицы, пока наконец не поставил последнюю точку в 1930 году. Образцом для него была, конечно, «Человеческая комедия» Бальзака, самостоятельные части которой сплетаются в единое целое. (Хайнлайн, создавая в 1940 году хронологическую схему своей «Истории будущего», помнил и о Бальзаке, и о Кэбелле – последнего он высоко ценил, – а равно и о Фолкнере.)

Но прежде, чем мы взглянем на «Биографию» в ее целостности, назову еще две книги, без которых не было бы эпопеи.

Во-первых, это «Юрген» (1919), обвиненный пуристами в непристойности. Дело дошло до судебного процесса; он закончился безусловным оправданием, но создал Кэбеллу репутацию, от которой писатель не смог избавиться до конца жизни: слова «Автор “Юргена”» преследовали его.

И, во-вторых, это «Земляные фигуры» (1921) – единственная книга «Биографии», в которой действует сам Мануэль (а впервые упомянут он в «Юргене»). Тогда почему же эпопея названа его именем – и отчего в ее заглавии явная тавтология?

К сожалению, на русский язык переведены только девять частей «Биографии», и общий замысел не вполне очевиден. Тем более необходим пересказ ключевых моментов саги – одного из ключевых текстов фэнтези XX века.

…Матушка завещала Мануэлю-свинопасу «представить в этом мире значительную фигуру», что он и принялся выполнять в меру своего разумения: сидя на берегу пруда, Мануэль лепил из глины образ человека, ожидая, пока тот не станет соответствовать его помыслам и желаниям. Но встреча с волшебником Мирамоном Ллуагором заставила его отправиться в путь, на котором Мануэль, руководствуясь принципом «Mundus vult decipi» («Мир хочет быть обманутым»), добился весьма и весьма многого. В частности – получил от короля Кастилии и Леона Фердинанда III в управление страну Пуатем, которая была во власти норманнов, так что отказаться от нее для короля ничего не стоило.

Однако Мануэлю с помощью того же Мирамона удалось освободить страну самым хитроумным способом. Дело в том, что он «должным образом родился в пещере примерно во время зимнего солнцестояния [23 декабря 1213 года] от матери-девственницы и отца, который был не человеком», а богом (морским; впоследствии Мануэль его убьет). Он «должным образом странствовал с места на место, принося людям мудрость и святость» (наглым обманом), творил чудеса (такими же средствами) и даже в некотором роде боролся с силами тьмы. Имя же Мануэля происходит от еврейского «Эммануил» («С нами Бог»): так евангелист называет Христа (Мф. 1:23).

Мануэль со всех сторон был годен для роли Спасителя Пуатема – оставалось только пройти некую неприятную процедуру, которая не описана в романе прямо, но вполне очевидно, что это – распятие и воскресение на третий день.

И так, войдя в образ полностью, Мануэль добился победы и спас страну, коей и стал править, а когда за ним пришел Дедушка Смерть (свидетелем чего стал лживый мальчишка по имени Юрген), Мануэль, перейдя Лету и утратив память о земной жизни, оказался на берегу того самого пруда, где началась его история и где ему суждено снова и снова трудиться над собственным образом, «пока фигура не станет соответствовать [его] помыслам и [его] желанию».

Только перечитывая книгу и замечая мелкие детали, мы понимаем, что она описывает отнюдь не первый «виток» жизни Мануэля. А дочитав «Биографию», видим, что она описывает огромное кольцо, возвращаясь к той же точке – Мануэлю, создателю образов.

Ибо, рассказав о паладинах Мануэля («Серебряный Жеребец», 1926) и удивительной судьбе поэта-ростовщика Юргена (одноименный роман), Кэбелл обращается к судьбе потомков Мануэля (в том числе – королям Англии: Элеонора Прованская родила Эдуарда III от Мануэля, а не Генриха III). Двадцать два поколения де ла Форэ, де Пизанжей, Оллонби, Масгрейвов, Булмеров пересекаются, сталкиваются и странствуют по Земле, пока основные ветви рода не сходятся в виргинском городе Личфилде. Чем дальше уходит повествование от Пуатема, тем меньше в нем становится магии, но время от времени она вспыхивает снова, когда потомки Спасителя обращаются к легендарному прошлому своего рода.

А ведь кроме детей плоти, у Мануэля были и дети его духа – оживленные магией десять глиняных фигур, «создателей образов». «…Они извлекают из себя самое лучшее, чтобы наполнить им свои образы, а это лишает их добродетелей. Но [оно]… продолжает жить, тогда как самое лучшее, что есть в других людях, погибает вместе с ними где-нибудь на поле брани, на постели или на виселице». Создатели образов – это, разумеется, великие писатели, так что именно Мануэль породил Шекспира, Александра Поупа, Шеридана… и личфилдского романиста Джона Чартериса (во многом – альтер эго Кэбелла).

Потомком Мануэля оказывается и еще одна личфилдская знаменитость – писатель Феликс Кеннастон, который однажды…

И тут, на пороге «Соли шутки» мы ненадолго остановимся: потому что не только история, но и космология мира Мануэля весьма примечательна.

Герцог Хаоса Тупан (божество индейцев Южной Америки) «во времена Предков… сделал все таким, какое оно было. Потом из Идалира [божественный чертог в скандинавской мифологии] появился Кощей Бессмертный, отобрал власть у Тупана и сделал все таким, какое оно есть сейчас». Следовательно, он «тоже, по-своему, художник», и когда пробудившийся Тупан начал уничтожать своим взором миры, Кощей был более всего раздосадован тем, что делалось это в неучтивом молчании: «Осмотрев мои произведения, этот малый вполне мог бы сказать что-нибудь разумное. Никто не против честной критики».

Впрочем, Кощей уже давно не интересуется делами Земли с должной регулярностью. Примерно на рубеже XII и XIII веков ему пришлось, правда, ввести некое исправление в давний проект. Наконец-то умер первый человек, достойный рая и верующий в это (ибо у Кэбелла каждый получает по вере своей); и так, бабушка Юргена, явившись на тот свет, потребовала, чтобы посмертие было устроено именно так, как она его представляет. Кощею из вежливости пришлось создавать небеса и преисподнюю, а заодно и Яхве, который отныне существует с начала времен.

На страницах «Биографии» часто появляется некий Горвендил – сюзерен Мануэля, о котором тот так ничего и не разузнал, «хотя позднее у Мануэля должны были возникнуть жуткие подозрения». Подозрения неминуемо возникают и у читателя, наблюдающего за вечно молодым Горвендилом. И небеспочвенно: самый загадочный персонаж «Биографии», как впоследствии пояснял Кэбелл, – не кто иной, как Автор, «эксцентричный демиург, который, импровизируя, творит всё и за всем присматривает, не побуждаемый ничем, кроме собственной эстетической прихоти». Но Горвендил, окруженный собственными созданиями-куклами, подозревает, что сам он может оказаться плодом чьего-то воображения и соль шутки состоит в том, что его родная страна – столь же вымышлена, как и замок Концисторий.

Так оно и есть, ибо Горвендил – не сам Кэбелл, а Феликс Кеннастон, один из потомков Мануэля и автор популярного романа, в центре которого – дочь графа Пуатемского Эттарра, любимая Горвендилом.

Случайно Феликс находит обломок «Скотейской Печати» – магического талисмана из его книги, – и с этого момента встречается с Эттаррой во снах, постепенно осознавая, что не Горвендил – придуманный им герой, а сам он – новое воплощение Горвендила; но стоит ему прикоснуться к вечно недостижимой Эттарре, как сон обрывается. Чем дальше, тем больше переплетаются миры Пуатема и Личфилда, и кульминацией становится вторая находка Феликса: оказывается, недостающую половинку Печати хранит его жена Кэтлин, которую писатель не то чтобы любит, а так – привык. Но любовь вспыхивает снова, когда Феликс понимает, что Кэтлин – и есть Эттарра, в душу которой ему не проникнуть никогда (как ни один мужчина никогда не проникнет в душу ни одной женщины). Обретя счастье, Феликс теряет воображение и снова погружается в обывательскую рутину, – но ненадолго, ибо менее года спустя Кэтлин умирает: Эттарра снова покинула Горвендила.

В финале романа читатель делает примечательное открытие, о котором Феликс догадывается, но не желает признавать: Печать была всего лишь сломанной крышкой косметического средства Кэтлин; однако магия ее для Феликса остается подлинной. Мало того: если перевернуть страницу, на которой изображена Печать, таинственные значки сложатся во внятную фразу, написанную стилизованным шрифтом: «ДЖЕЙМС БРЭНЧ КЭБЕЛЛ СОЗДАЛ СИЮ КНИГУ, ДАБЫ ЖЕЛАЮЩИЙ МОГ ПРОЧИТАТЬ ПОВЕСТЬ О ВЕЧНОМ НЕНАСЫТНОМ СТРЕМЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА К КРАСОТЕ…» Горвендила-Феликса и его мир действительно создал Автор более высокого уровня.

Но кто сотворил Кэбелла? [7]

Це зображення має порожній атрибут alt; це ім'я файлу 8.png

Таков фабульный финал «Биографии»; однако в эпилоге «Соли шутки», добавленном в переиздании, Феликс Кеннастон произносит еще несколько слов. Жизнь Мануэля не закончилась с уходом графа Пуатемского в 1239 году, но продолжилась в его потомках. (Поэтому Кэбелл и пишет не биографию Мануэля, но биографию его Жизни.) «По дороге бывали и приключения, главным образом – приятные; рыцарственные и галантные персоны, а равно и малые поэты проходили честные испытания во многих землях и временах; но комедия в различных странах и эпохах оставалась, в общем-то, одной и той же… В первом акте воображение создает место, где можно достичь полного довольства; акт второй показывает стремление к нему, а третий – вечную недостижимость сияющей цели или ее достижение (разница пренебрежимо мала), после чего оказывается, что счастье обитает не здесь, а где-то там, дальше по болотистой, каменистой, тенистой, мглистой, разбивающей сердце дороге, – если вообще где-то существует. Такова комедия, которую описанная мною жизнь разыгрывала на каждой сцене между Пуатемом и Личфилдом».

Комедиант меняет тела и обстановку, как костюмы; но, возможно, более точным, – замечает Кэбелл, – было бы сравнение Жизни Мануэля с рекой, которая течет к некоему океану, петляя и зыблясь (рябь на воде – это и есть «индивид»), но движение ее столь же уверенно, сколь непостижима цель. «Картой» этого движения оказывается «Личфилдское родословие» (1922) – полная генеалогия потомков Мануэля.

При любви Кэбелла к (безумному) порядку и (чрезвычайно странной) симметрии неудивительно, что все персонажи «Биографии» располагаются между двумя четко обозначенными полюсами – пуатемскими патриархами Мануэлем и Юргеном. Мануэль – воплощение действия: Кэбелл настолько аккуратно не позволяет читателю проникать в его мысли, что это даже не сразу заметно. Нам известны деяния и речи Мануэля, но не его внутренний мир (да и есть ли он вообще? – ведь граф Пуатемский, в конце концов, еще одна «земляная фигура»). Напротив, для Юргена, ростовщика, убившего в себе поэта, величайшее удовольствие – следить за работой своего интеллекта: ведь он «чудовищно умный малый», о чем сообщает всем встречным. Мануэль – прародитель всех рыцарей, Юрген – поэтов и непрактичных мечтателей. Но аксиома, на которой основана «Биография», гласит, что люди на протяжении веков, в общем-то, не меняются, «и различными дорогами приходят, как ростовщик Юрген и высокий граф Мануэль, к одному и тому же финалу»

Комедия жизни Мануэля – иными словами, жизни вообще, – разыгрывается тремя способами, через три формы отношения к миру. Это Поэзия, Рыцарство и Галантность, воплощенные в трех дочерях Мануэля – Эттарре, Мелиценте и Доротее. Надо заметить, что Галантностью Кэбелл именует не обычную вежливость, а взгляд человека «на мир – с улыбкой терпимости, на собственные поступки – с улыбкой искреннего изумления, на Небеса – с улыбкой, означающей, что Бог, несомненно, добрее, чем того требует здравый смысл». Самые интересные сцены комедии возникают, когда несколько взглядов на мир сталкиваются в действии: так, в повести «Domnei» [8] галантный тиран Деметрий тщетно состязается с рыцарственным Перионом за принцессу Мелиценту, с горечью понимая, что для влюбленных он – лишь незначительное препятствие, пусть и разлучившее их на полтора десятка лет. Впрочем, душа Мелиценты равно недостижима для обоих соперников. Периону всемогущий Автор дарует счастье: он полюбил ту, кем стала Мелицента за эти годы. Впрочем, уже в следующей книге дочь Мануэля стала такой же, как и прочие прекрасные девы, превратившиеся в жен: вздорной и сварливой тиранкой (закон этот не знает исключений в «Биографии»). Но каждый раз, когда герои Кэбелла теряют своих жен – или откупаются их жизнями от смерти, – они готовы пройти ад и рай, лишь бы их воротить.

«– Я к ней привык, – мрачно ответил Мануэль, – и полагаю, что, если ее вновь у меня заберут, я вновь попытаюсь ее вернуть… Как-то проживаю каждый день, ни разу внимательно не прислушавшись к нескончаемому потоку ее речей. Но я часто гадаю – и уверен, гадают все мужья, – зачем Небеса создали существо настолько скучное, безумно тупое и упрямое. А когда я задумываюсь о том, что остаток жизни это существо будет постоянно рядом со мной, то обычно выхожу и кого-нибудь убиваю. Потом возвращаюсь, поскольку она знает, какие горячие бутерброды мне нравятся».

Из чего следует, что величайшим благом и необходимым условием жизни являются иллюзии, создаваемые людьми, даже теми, кто в них не верит. Юрген, побывав герцогом, принцем, королем, императором, папой и Господом Богом, так и не обрел того, к чему стремился, – любви и веры. Но когда Великий Бог Пан показал ему подлинный лик Вселенной, даже Юрген отказался принять то, что увидел: бессмысленное и бесцельное мироздание, в котором человек ничтожен. «Да, ты можешь меня убить, если хочешь, но не в твоих силах заставить меня поверить, что нигде нет справедливости и что я неважен… – сказал Юрген, дрожа и задыхаясь, с плотно закрытыми глазами, но даже при этом полный решимости. – Конечно, ты, возможно, прав. И, несомненно, я не могу зайти так далеко и сказать обратное: но все же, в то же самое время…»

В конечном счете все сводится к интерпретации того, что нам «дано в ощущениях»: «Оптимист заявляет, что мы живем в лучшем из возможных миров, а пессимист боится, что это правда» – такова самая знаменитая фраза, написанная Кэбеллом. На стремлении к возвышающему обману основан и культ Мануэля, распространившийся после смерти графа; на нем основаны жизнь общества и индивида – и уж конечно без него невозможна любовь. «…В этом саду не встретишь никого, кроме воображаемых существ, – сообщает Юргену кентавр. – Здесь живут и все женщины, которых когда-либо любил мужчина – по весьма очевидным причинам». Следовательно, любовь недоступна Кощею: он «денно и нощно созерцает все таким, какое оно есть. Как же Кощей может что-либо любить?»

Величайшим достижением человечества оказываются романтические повести (romances), ибо поэзия – это «бунт человека против того, чем он является»; и даже христианство – «наиболее важный роман, что оберегает нас от безумия». Ведь ни в одной другой повести, – размышляет Горвендил-Кеннастон, – Автор не принимает добровольно страдания ради благополучия своих кукол. «С эстетической точки зрения этот миф несравненен». Жизнь оказывается формой эстетического самовыражения Господа, а сам Бог – собратом-художником.

Не будем, однако, забывать, что речь идет о Боге Юргеновой бабушки, Кощеевом создании. В одной из новелл «Серебряного Жеребца» Кэбелл заходит еще дальше. Произошла ошибка, и викинг оказался в христианском раю, а паладин – в Вальгалле. Там он увлекся сотворением миров и несколько вечностей спустя обнаружил, что на бесчисленных планетах поклоняются ему, Донандру Вератюру, Творцу и Хранителю детей Своих, и воюют между собой Его именем.

«Затем, вновь понаблюдав за паразитами, кишащими в его мирах, Донандр спросил слегка испуганно:

– Разве Бог такой?

Ему ответили с любовью и уважением:

– Как Бог может быть не таким, как Ты?»

Земля же тем временем превратилась в шлаковый шар, – но истинный христианин объявил это наваждением и, оставаясь в Вальгалле (где сам Кощей – лишь один из меньших богов), продолжал молиться «о втором пришествии Мануэля и о благоденствии души Донандра в священный День Суда».

…«Биография жизни Мануэля» замыкает круг и во снах Феликса Кеннастона возвращается к своему началу – в замок Концисторий, что означает «Конец Историй» (Storisende – Stories’ End).

Такова общая схема огромной постройки, возведенной Кэбеллом. На тысячах страниц совмещаются десятки мифологий – от славянских до мезоамериканских; трюизмы оборачиваются парадоксами и наоборот; крайний цинизм превращается в неприкрытую тоску по тому, во что можно верить безоговорочно; остроумие писателя проявляется не столько в отдельных шутках, сколько в неожиданном соединении идей и понятий: каждая фраза может вспыхнуть иронией, и каждый раз это неожиданно. Сюжетов и идей, разбросанных Кэбеллом, хватило десяткам писателей. Достаточно назвать описанную в прологе к «Биографии» – книге эссе «По ту сторону жизни» (1919) – библиотеку Джона Чартериса: в ней хранятся не просто несуществующие книги, но – самые утонченные. Сочинения авторов из Страны Книг – к примеру, Полное собрание сочинений Дэвида Копперфилда; и задуманные, но не написанные труды – поэма Мильтона «Король Артур»; и многое другое. Борхес бы оценил, но, кажется, не читал.

Кэбелл одновременно и дальше от современной фэнтези, чем Дансени, и ближе к ней. Дальше – потому что не создает собственную «вторичную реальность», но преображает наш мир; ближе – поскольку создает продуманную систему, в основе своей мифологическую. Все события «Биографии», даже самые разрозненные, оказываются взаимосвязаны и закономерны. Кроме того, именно Кэбелл заложил основу авантюрной и юмористической фэнтези. Неунывающие проходимцы Фрица Лейбера и Джека Вэнса, странники по «всеобъемлющей стране, где почти все, что угодно, оказывается более чем вероятным» (авторское определение Пуатема), – восходят не к героям старинных плутовских романов, но к Мануэлю и Юргену. Причудливое соединение мифологий, реалий древних и современных, серьезное вышучивание всего самого святого для того, чтобы утвердить его заново… в современной фэнтези всё это – дань «Биографии», признается в этом автор (как Нил Гейман) или нет (как Терри Пратчетт). Нередки и прямые отсылки: так, Хайнлайн поместил действие романа «Иов: Комедия справедливости» (1984) в пределы вселенной Кэбелла: на страницах появляется и сам Кощей. А свой лучший роман, «Чужак в чужой стране», писатель называл «кэбеллианской сатирой»: близки не идеи, но подход.

И напоследок – замечание мифологического толка, если не сказать «мистического».

В предвоенные месяцы Кэбелл работал над «Солью шутки», романом о Горвендиле. Имя это (чья этимология неясна) взято из скандинавской мифологии: Аурвандиль Смелый – спутник бога Тора; его отмороженный палец был заброшен в небеса и стал звездой – как полагают, Венерой. («Тот ли это Горвендил, большой палец ноги которого есть утренняя звезда?» – спрашивает Мануэль, когда узнает имя своего сюзерена.) А поскольку Венера – предвестница солнца, у Кюневульфа, англосаксонского поэта VIII века, Эарендель (так преобразилось его имя) стал аллегорией Иоанна Крестителя, предтечи Христа.

Привет тебе, Эарендель, светлейший из ангелов,

над средиземьем людям посланный.

истинный свет солнца,

сверкающий ярче звезд,

которым даришь ты свой огонь!

(Пер. С. Лихачевой, с изм.)

– Так вопиют из преисподней дохристианские пророки и праведники, ожидающие сошествия Христа и своего освобождения.

Весной 1913 года молодой оксфордский студент прочитал эти строки. Под старость он будет отзываться о Кюневульфе весьма резко (как и почти обо всех, кто на него повлиял), но тогда… В романе «Записки Клуба мнений», начатом и не законченном в середине 1940-х, автобиографический герой скажет: «Я ощутил странный трепет, будто что-то шевельнулось во мне, пробуждаясь от сна. За этими словами стояло нечто далекое, удивительное и прекрасное, и нужно было только уловить это нечто, куда более древнее, чем англосаксы» [9].

Вероятно, Толкину была известна и германская поэма «Орендель» (ок. 1200), заглавный герой которой – королевич, потерпевший кораблекрушение, спасенный неким рыбаком и ставший проповедником христианства [10].

И 24 сентября 1914 года – запомните эту дату! – оксфордский лингвист пишет стихотворение «Странствие Эаренделя Вечерней Звезды (Éalá Éarendel Engla Beorhtast)», подзаголовок которого взят из поэмы Кюневульфа.

Эарендель восстал над оправой скал,

Где, как в чаше бурлит Океан.

Сквозь портал Ночной, словно луч огневой,

Он скользнул в сумеречный туман…

(Пер. С. Лихачевой)

(«Чаша Океана» явилась из «Беовульфа» – на радость знатокам и ценителям древней поэзии.)

Так Горвендил-Эарендель, в полном соответствии со своей мифологической ролью, второй раз за год стал «предтечей», предвестником: именно этот день, 24 сентября, когда уже вовсю шла война, положившая конец прежнему миру, – именно этот день можно считать днем рождения фэнтези. Хотя об этом еще не знал никто – и уж тем более поэт-филолог Дж. Р. Р. Толкин.

Хорошо известен его ответ на вопрос, о чем, собственно, написано стихотворение: «Не знаю. Постараюсь выяснить» [11]. Но баллада об Эаренделе и сама по себе была «выяснением»: реконструкцией мифа о корабле-звезде, что ускользает от Луны и гибнет в лучах Солнца, чтобы снова возродиться день спустя. Этот или подобный миф был известен Кюневульфу, который воспользовался им для создания аллегории; а теперь надлежит, воспользовавшись уроками исторической лингвистики и собственным воображением, восстановить утраченное наследие.

Стихи Толкина об эльфах, написанные в начале 1910-х годов («Солнечный лес», «Шаги гоблинов»), ничем не выделяются на фоне поэзии того времени; Эарендель открыл путь к подлинному мифу и подлинной древности.

В те же осенние месяцы 1914 года Толкин обратился и к другому, проверенному способу обращения с мифом: к пересказу «Калевалы». Финский эпос, (вос)созданный энтузиастом Элиасом Лённротом, пленил Толкина на всю жизнь. «Эти мифологические песни – говорил он еще в 1912 г., – полны той первобытной поросли, которую европейская литература в целом вырубала и прореживала в течение многих веков, хотя и в разной мере и в разные сроки среди разных народов… Хотел бы я, чтобы у нас сохранилось побольше такой мифологии – чего-нибудь подобного, но принадлежащего англичанам» [12]. «Калевала» предложила Толкину готовый сюжет, а прочитанное полгода назад «Сказание о доме Вольфингов» Уильяма Морриса – форму. «…Я пытаюсь переложить одно из преданий – великолепнейший сюжет и самый что ни на есть трагический, – в виде небольшой такой повести, отчасти в духе романов Морриса, со стихотворными вставками тут и там…» – сообщал Толкин своей любимой, Эдит Брэтт [13].

«История Куллерво», как и множество других начинаний, осталась неоконченной, но фабула ее, видоизменившись, превратится в одну из легенд «Сильмариллиона» – «Повесть о детях Хурина» (тоже, впрочем, неоконченную). Влияние Морриса тоже никуда не делось, но стало частью более сложной картины. (Оно заметно и в еще одном романе 1914 года – какая, однако, плотность событий! «Судьбы принцев Диведа» Кеннета Морриса, однофамильца великого прерафаэлита, – вариация на тему «Мабиногиона»; без Дивного Народа, конечно, не обошлось.)

В конце года Толкин приступает к большой поэме об Эаренделе (как вы уже поняли, он ее опять-таки не окончил). Пролог, названный «Менестрель отказывается петь», сопровождался первым прозаическим наброском, касающимся личной мифологии Толкина:

«Корабль Эаренделя плывет прямо на Север. Исландия. Гренландия и дикие острова: сильный ветер и гребень большой волны относит его в боглее теплые края, за Западным Ветром. Земля странных людей, страна магии. Дом Ночи. Паук. Он спасается из сетей Ночи с несколькими товарищами, видит огромный остров-гору и золотой город – ветер несет его на юг. Древолюди, солнечные жители. пряности, огненные горы, красное море: Средиземноморье (потеря корабля (путешествие пешком через дебри Европы?)) или Атлантика. Домой. Стареет. постройка нового корабля. Прощание с родным севером. Снова плавание на запад, на край мира, туда, где солнце уходит в море. Он уплывает по небу и больше не возвращается на землю» [14].

«Древолюди» и гигантские пауки найдут свое место в «Сильмариллионе» и «Властелине Колец»; а «Менестрель» вводит чрезвычайно важную для Толкина тему – исчезновения, утраты волшебства. Уход эльфов из Англии часто описывали авторы рубежа веков, но лишь Толкин ввел этот сюжет в более широкий контекст: эльфы уходят из мира людей, однако даже их собственный мир, как выяснится позже, подвержен невосполнимым потерям.

Но мелодии нет, и слова позабыты,

И Солнце увяло, и сед лик Луны,

Лодьи фейри гниют, тиной моря увиты,

Жажда чуда и пламя в сердцах холодны.

(Пер. А. Дубининой)

И здесь вступил в действие еще один фактор: «сильнейшее эстетическое наслаждение, которое дарит язык сам по себе» [15]. Толкин открыл его около 1908 года, изучая готский, – и даже не столько открыл, сколько осознал, потому что несуществующие языки придумывал с детства. Впоследствии он не раз повторял, что «скорее “истории” сочинялись для того, чтобы создать мир для языков, нежели наоборот» [16].

Языковая и культурологическая интуиция заставили Толкина углубиться в мифологическую реальность, стоящую за строками древнего поэта, а «история» о небесном мореплавателе оказалась прочно связана с очередным лингвистическим замыслом. Как раз в конце 1914 года Толкин начал разрабатывать квэнью (Qenya), или, как он с притворной скромностью выражался, «мой дурацкий язык фейри» [17]. Толкин уже три года как погрузился в грамматику финского языка – это было «все равно что найти винный погреб, доверху наполненный бутылками потрясающего вина, причем такого букета и сорта, какого ты в жизни не пробовал. Я просто опьянел; я оставил попытки изобрести “не сохранившийся в письменном виде” германский язык; а фонетика и структура моего “личного языка” – или череды придуманных языков – приобрела отчетливый финский колорит» [18].

Много позже, в 1931 году, Толкин прочитает лекцию, посвященную своему «тайному пороку» – изобретению языков, где выскажет чрезвычайно важную мысль (важную, в том числе, и для нашей темы): «…Для идеального искусственного языка требуется наличие, хотя бы в общих чертах, мифологической составляющей. Не только потому, что продуктом более или менее законченной структуры неизбежно станут стихи… Творение языка приводит к творению мифологии» [19].

Он знал, о чем говорит: квэнья, чьи фонетика и лексика были серьезно разработаны уже в 1915 году, оказалась «языком квэнди, каковы суть остатки эльдалиэ, живущие ныне на Толэрессеа», – языком эльфов, обитателей Одинокого острова по ту сторону океана. Такова «лингвистическая ситуация», в которую требовалось вписать уже существующие имена – того же Эаренделя [20]: древнеанглийское слово оказалось по происхождению эльфийским.

Одно за другим возникают стихотворения, в которых описаны пока что не изведанные земли; поэзию сопровождают рисунки карандашом и акварелью, странно напоминающие работы Чюрлениса. Мертвый и пустой град Кор, звездный причал близ врат Луны, где останавливается на своем вечном пути корабль Эаренделя…

На запад Солнца, на восток

Луны – в волнах морских

Вознесся одинокий холм,

Чьих башен мрамор тих –

Там, за Таниквэтиль,

Где Валинор.

Туда приходит лишь одна

Звезда, бежав Луны;

Там плоть Двух Древ обнажена –

Того, с Цветком ночным,

Другого, что с Плодом дневным,

О Валинор.

(Пер. А. Дубининой)

Несомненный отзвук сказочного образа страны «на запад от Солнца, на восток от Луны» и возможный – стихотворения Йейтса о «золотых яблоках Солнца, серебряных яблоках Луны». Акварель, размещенная на соседней странице альбома, изображает дивный город на холме, обрамленный, словно рамой, двумя умирающими деревьями, с ветвей которых свисают светила.

Це зображення має порожній атрибут alt; це ім'я файлу 22.jpg

Толкин называл «Побережья Фаэри» [21] «первым стихотворением [своей] мифологии» – может быть, потому, что замысел явился ему (если верить почти неразборчивой записи) уже в 1910 году; или потому, что именно здесь на смену образу (Эарендель) приходят мотивы – основа будущих сюжетов.

Сюжеты потенциально содержались уже в квэнийском словаре, полном слов звукоподражательных (калонгалан, звон колоколов; килинкеле, перезвон колокольчиков), ни на что не похожих (эрессеа, одинокий; морвен, дочь тьмы, Юпитер, жена Эаренделя) и… реконструкций. Некоторые слова квэнья оказываются праиндоевропейскими: оа (шерсть) явно родственно индоевропейскому *owis, откуда латинское ovis и английское ewe (овца). Корень ульбанд- (чудовище, великан) не менее явно связан с готским ulbandus (верблюд, слово, родственное английскому elephant – слон) [22].

Для сравнения: Дансени на месте Толкина дал бы набор произвольно вымиышленных слов, смутно перекликающихся с античными или древневосточными; Кэбелл, ничего  не придумывая, соединил бы в столь же произвольном порядке элементы десятка мифологий, каждый из которых одновременно подчинен общему замыслу и свободно может быть заменен едва ли не любым другим. Языковое чутье Толкин позволило соединить неуемную фантазию Дансени с обилием культурных аллюзий Кэбелла.

Язык, разумеется, многое говорит об устройстве и истории мира: уже в первом квэнийском словаре есть Эну Илуватар, Отец Небесный, создавший Валар, «счастливый народ», ангелов или, по мнению людей, богов. Название их обиталища Валинор Толкин переводит как «Асгард»; действительно, в ранней мифологии Валары гораздо сильнее напоминают скандинавских богов, чем в итоговом «Сильмариллионе». Эльфы, некогда обитавшие в городе Кор на скалах Эльдамара, ушли в большой мир – чтобы научить смертных людей песням и праведности; но потерпели неудачу и вернулись на Одинокий остров – или истаяли на берегах Старого света, став «народом тени». Неудивительно, что в европейских языках находится столько перекличек с эльфийскими наречиями (а Толкин довольно быстро понял, что существует несколько взаимосвязанных эльфийских языков).

Два Древа, освещавших Валинор, пока что существуют лишь как фон – ни сказание, ни песня ничего не говорят об их судьбе. Но уже есть «Бог Зла» Мелько, демоны арауке, князь котов Тевильдо (позже его место займет Саурон!), Паучиха Ночи Унгвэ-Туита и владыка драконов Фентор, которого сразил герой Турамбар.

Эльфы знают, что Бог троичен (Атар, Ион, Са – Отец, Сын и Пламень); в квэнья есть даже слова «Евангелие» (эвандильон), «распятие» (анатарвеста), «монах» и «монахиня» (анустар, квиндэ)… Контраст между «мифологическим» и «христианским» слишком очевиден, и Толкин вскоре отказался от непосредственного привнесения религиозных понятий в свои произведения. Даже рассказ о сотворении мира Богом и Его Ангелами, хотя и пройдет сквозь все редакции «Сильмариллиона», во «Властелине Колец» будет лишь «фоновым знанием», неявным для многих читателей. Для этого у Толкина были прежде всего эстетические основания: так, он критиковал средневековые романы о рыцарях Круглого Стола, поскольку «артуриана не только связана с христианством, но также явным образом его в себе содержит» [23], в то время как истинная волшебная история может на него только намекать. Но христианские образы и концепции – вопреки только что приведенным словам, – вернутся в «легендариум Средиземья» в 1950-е годы. «Господь – владыка ангелов, и людей, и – эльфов» [24], а значит – мифология не может обойтись без Его присутствия, тем более мифология истинная, какой Толкин полагал собственную. («Я давно перестал придумывать… – напишет он в 1956 году, – я дожидаюсь, пока мне не покажется, будто я знаю, что произошло на самом деле. Или пока оно само не напишется» [25]. Действительно, и «Сильмариллион», и «Властелин» создавались именно так.)

Но в раннем словаре квэнья находятся слова, которых эльфы точно не знали; зато нетрудно понять, откуда они взялись. Томпо-томпо – «шум барабанов или пушек»; Калимбан – «Варварство, Германия» (скорее всего, отсылка к шекспировскому Калибану); калимбо – «дикарь, нецивилизованный человек – великан, чудовище, тролль», калимбарди – «немцы». Не забудем при этом, что семейство Толкин – выходцы из Германии; писатель об этом прекрасно помнил и «привык гордиться своей немецкой фамилией» [26], даже во время мировых войн.

«Калимбарди» вошли маршем на эльфийские земли как раз после того, как младшего лейтенанта Дж. Р. Р.Толкина отослали во Францию и он в составе 11-го батальона полка ланкаширских стрелков в качестве связиста принял участие в чудовищной битве на Сомме. (К этому времени сборник стихов «Трубы Фаэри» был предложен издательству «Сиджвик и Джексон» – и отвергнут.) Толкин не надеялся выжить, но понимал, что, если уцелеет, обретенный опыт будет бесценным.

Время от времени выдавались передышки – относительные. В августе 1916 года Толкин обедал в пикардийском городке Бузенкур с двумя другими оксфордцами; один из них по случаю подарил ему поэму Уильяма Морриса «Рай земной». Посиделки закончились германским обстрелом; а книга великого прерафаэлита послужила образцом для построения структуры «Книги Утраченных Сказаний», над которой  Толкин начал работать в конце 1916 года, вернувшись в Англию с «окопной лихорадкой».

И не случайно первым из сказаний была повесть о падении Гондолина: мир Толкина начинается с войны.

Как и в поэме Морриса, морестранник прибывает на далекий западный остров и выслушивает удивительные истории. Они знакомы всем, кто читал «Сильмариллион», – и все-таки не вполне знакомы.  Здесь – сотворение мира, пробуждение эльфов, создание сияющих камней, Сильмарилей, и война за них, и великие герои Первой Эпохи – Берен (эльф, а не человек!), Турин, Туор, Эарендэль… не «Эарендиль», да и эпоха – не первая, а пока что единственная. Шесть с половиной тысяч лет до чаепития в норе господина Бэггинса не заполнены ничем – они попросту не существуют.

«Выяснение» всегда было главным методом Толкина-филолога и Толкина-писателя. Он очищал миф, как статую – от «лишнего» мрамора. Яркий, живой образ являлся ему мгновенно, – а вот его смысл и связи могли долго оставаться неясными. (Достаточно сказать, что в черновике «Властелина Колец» Черный Всадник, преследовавший хоббитов, оказывался Гэндальфом, а роль Арагорна исполнял хоббит по прозвищу Ходяга.) Поэтому и Валары в «Книге Утраченных Сказаний»  куда ближе к языческим богам, чем к ангелам; и Великого Врага они пленяют обманом в духе скандинавского Локи; изгнан же Враг из мира следующим образом: боги срубили огромную сосну, на верхушку которой он взобрался, и теперь Мелько «восседает вовне, грызя ногти и вглядываясь в мир с гневом…» [27]. Даже эльфы – не только грозные витязи, но и крохотные создания;  вместе с Валарами в мир пришли малые духи, обитатели цветов и милых домиков (о которых Толкин впоследствии будет говорить с таким презрением) – «брауни, феи, пикси, лепреконы и другие, что не имеют имен, ибо число их весьма велико» [28].

Основа же «выяснения» – реконструкция. Почти все элементы толкинской мифологии знакомы читателю, но обретают новую достоверность: писатель являет нам их прообразы, некую протомифологию, из которой произросли остальные, подобно тому, как в европейских языках нет-нет, да и обнаружатся древние эльфийские корни. Реконструкция (вымышленной) реальности осуществляется на всех уровнях текста – от лексического до сюжетного. С какой же целью?

Здесь нужно процитировать знаменитый, известный всем ценителям Толкина фрагмент из письма 1951 года – без него не обойтись:

«…Меня с самых юных лет огорчала нищета моей любимой родины: у нее нет собственных преданий (связанных с ее языком и почвой), во всяком случае того качества, что я искал и находил (в качестве составляющей части) в легендах других земель… Я задумал создать цикл более-менее связанных между собою легенд – от преданий глобального, космогонического масштаба до романтической волшебной сказки; так, чтобы более значительные основывались на меньших в соприкосновении своем с землей, а меньшие обретали великолепие на столь обширном фоне; цикл, который я мог бы посвятить просто стране моей, Англии… Одни легенды я бы представил полностью, но многие наметил бы только схематически, как часть общего замысла. Циклы должны быть объединены в некое грандиозное целое – и, однако, оставлять место для других умов и рук, для которых орудиями являются краски, музыка, драма. Вот абсурд!» [29].

Проект романтический – в прямом значении слова: именно романтики восстанавливали (или создавали) национальную мифологию, которую в дальнейшем разрабатывали их духовные наследники. «Калевала» Лённрота и «Германская мифология» Якоба Гримма появились одновременно, в 1835 году: примеры самые знаменитые, но далеко не единственные. Толкину, конечно, была памятна гораздо более древняя «История бриттов» Гальфрида Монмутского, основа артурианы: несуществующая «книга на языке бриттов», на которую ссылается Гальфрид, стала прототипом «Книги Утраченных Сказаний» и, десятилетия спустя, «Алой Книги Западного Края».

Коллективной мифологии не получилось (вернее, возникла она уже в рамках толкинского фэндома или под его влиянием); но был создан индивидуальный миф – совершенно иными средствами, чем те, что использовали в те же годы модернисты [30].

Постепенно Толкин отошел от идеи национальной мифологии (хотя в центре Средиземья стоят типично английские обыватели – хоббиты). Но «Книга Утраченных Сказаний» была связана с историей Англии напрямую – хотя и чрезвычайно странно.

Мореплаватель Эриол стал свидетелем Великого Исхода эльфов западных земель на помощь собратьям, страждущим под властью слуг Мелько на землях Старого света (слова «Средиземье» еще нет). Одинокий остров был, подобно огромному кораблю, перемещен через Океан на восток, – но Исход случился прежде времени и эльфы потерпели поражение в битве. Недобрые люди, орки и прочие твари вторглись на Одинокий остров, и «эльфы истаяли в печали»; [31] остров же замер у берега навсегда… и стал Англией (а кусок, от него отколовшийся, – Ирландией). Сыновья Эриола Хенгест и Хорса, полулегендарные англосаксонские завоеватели Британии, сберегли древние повести, отчего и до сих пор англичане хранят «правдивые предания о фейри». Книга же Эриола ждала своего часа в стафордширской деревне Грейт-Хейвуд, где ее обнаружил и перевел с древнеанглийского некий оксфордский лингвист…

Почему Толкин отказался от этой концепции – понятно: она была чересчур «мифологична», а точнее – сказочна. В самом деле, если остров Великобритания появился у европейских берегов только в V веке, – то где жили пикты и бритты? что завоевывали римляне? «Вот абсурд!» – говоря словами Толкина. Однако связь между мифологическим прошлым мира и историческим прошлым Англии была для писателя весьма важна, и к ней он возвращался по крайней мере до начала 1950-х годов.

Мифология, тем временем, продолжала развиваться по своим тайным законам. Сказания несколько раз перерабатывались, Толкин их даже зачитывал на литературных вечерах, и слушатели тщетно пытались подобрать аналоги тому, с чем познакомились. Звучали имена Дансени, Уильяма Морриса, Джорджа Макдональда, романтиков, – но все понимали: возникло нечто совершенно иное, хотя и укорененное в традиции.

Что было дальше – известно. В 1930 году, примерно тогда же, когда Толкин начал работать над третьей редакцией легендариума («Квэнта Нолдоринва»), в студенческой работе попался чистый лист, и… «В норе под землей жил да был хоббит», – написал Толкин, сам не представляя, о чем речь. Так последние годы Третьей Эпохи возникли раньше, чем была «выяснена» Вторая: повесть о падении острова Нуменор написана только в 1936 году.

Остальное – история. Уже не предыстория, а самая что ни на есть история фэнтези.

Сноски:

[1] А. К. Дойл. Его прощальный поклон (1917). Пер. Н. Дехтеревой.

[2] См.: John Garth. Tolkien and the Great War: The Threshold of Middle-earth. – London: Harper Collins Publishers, 2003. – P. 85-86, 124, 221.

[3] Цит. по: Tom Shippey. J. R. R. Tolkien: Author of the Century. – London: Harper Collins Publishers, 2001. – P. XXVIII. «Юдифь» – английская поэма конца Х – начала XI века на библейский сюжет; «променад» – жаргонное название военной операции. «Битва при Брунанбурге» – поэма о победе англичан над скоттами и викингами (937 г.).

[4] Пер. А. Хромовой.

[5] Не «Кейбелл», как полагают русские переводчики и издатели; страна, в которой происходит действие его книг, – Пуатем, а не «Пуактесм»; главный цикл Кэбелла именуется «Биография жизни Мануэля», а не «Сказание о Мануэле». Но об этом позже.

[6] Цитаты из «Земляных фигур», «Серебряного Жеребца», «Domnei» и «Юргена» – в пер. С.Хренова, с изменениями.

[7] Кайбелл и Этар – правители Дивного Народа в ирландской мифологии. Автор и через эту мифологическую аллюзию подкрепляет свою связь с Горвендилом.

[8] «Совокупность мнений и идей, привязанностей и привычек, которая побуждала рыцаря посвятить себя служению прекрасной даме и с помощью которой он стремился доказать свою любовь к ней и заслужить ответное чувство, на языке трубадуров выражалась одним словом “domnei”, производным от слова “domna”, которое восходит к латинскому “domina”, что означает “госпожа”, “возлюбленная”» (эпиграф к повести).

[9] Цит. по: Х. Карпентер. Дж. Р. Р. Толкин. Биография / Пер. А. Хромовой. – М.: Эксмо-Пресс, 2002. – С. 118.

[10] Т. Шиппи. Дорога в Средьземелье. – СПб.-М.: Лимбус Пресс, 2003. – С. 417.

[11] Х. Карпентер. Указ. соч. – С. 124.

[12] Там же. – С. 98.

[13] Дж. Р. Р. Толкин. Письма / Пер. С. Лихачевой. – М.: Эксмо, 2004. – С. 10 (№ 1).

[14] Дж. Р. Р. Толкин. История Средиземья. – Т. II. – Б.м.: ТТТ, 2002. – С. 261 (пер. Б.Гаршина и В.Свиридова).

[15] Дж. Р. Р. Толкин. Письма. – С. 242 (№ 163).

[16] Там же. – С. 249 (№ 165).

[17] Там же. – С. 11 (№ 4).

[18] Там же. – С. 243 (№ 163).

[19] Дж. Р. Р. Толкин. Тайный порок / Пер. М. Артамоновой // Дж. Р. Р. Толкин. Чудовища и критики и другие статьи. – М.: Elsewhere, 2006. – С. 210-211.

[20] Дж. Р. Р. Толкин. Письма. – С. 437 (№ 297).

[21] Фаэри (Faёry) – Волшебная страна. Слово встречается уже у Эдмунда Спенсера (1590).

[22] В рассказе о квэнья я следую книге: John Garth. Tolkien and the Great War. – P. 60-63, 96-98, 125-128 etc. Словарь «Qenyaqesta» опубликован в журнале «Parma Eldalamberon» (1998. – № 12).

[23] Дж. Р. Р. Толкин. Письма. – С. 166 (№ 131).

[24] Дж. Р. Р. Толкин. О волшебных сказках // Дж. Р. Р. Толкин. Чудовища и критики. – С. 156.

[25] Дж. Р. Р. Толкин. Письма. – С. 263 (№ 180).

[26] Там же. – С. 45 (№ 30).

[27] Пер. Б. Гаршина и В. Свиридова.

[28] Пер. А. Куклей.

[29] Там же. – С. 166-167 (№ 131).

[30] О сложном соотношении творчества Толкина и модернизма см.: Tom Shippey. J. R. R. Tolkien: Author of the Century. – P. XVII-XX, 310-318; С.Таскаева. Творчество Дж. Р. Р. Толкина и английский модернизм – http://www.kulichki.com/tolkien/cabinet/about/task.html

[31] Пер. Б. Гаршина и В. Свиридова.


Другие главы доступны здесь:

https://wp.me/paOhq5-3fP

Напишіть відгук

Заповніть поля нижче або авторизуйтесь клікнувши по іконці

Лого WordPress.com

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис WordPress.com. Log Out /  Змінити )

Google photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Google. Log Out /  Змінити )

Twitter picture

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Twitter. Log Out /  Змінити )

Facebook photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Facebook. Log Out /  Змінити )

З’єднання з %s